Гостиница «Москва»
В порядке обсуждения нового здания

А. И. Некрасов

«Архитектура СССР», 1936, ? 3, с. 32—35

Мы уже имели случай писать о гостинице «Москва» в период ее «становления». Здесь мы хотели бы остановиться на относительно завершенном художественно-архитектурном образе здания.

При этом мы вовсе не собираемся предложить какую-либо «рецептуру» архитектурного творчества, — ее, конечно, нет и быть не может. Ведь всякое решение художественного образа определяется мастером; искусствовед же (а именно с точки зрения искусствоведения мы и говорим) лишь вскрывает тенденции творчества архитектора.

Мы уже говорили о том, что формы функционалистической архитектуры, вытекая из определенного понятия о пространстве, лишают архитектуру пластики, весомости, массы.

Отрицание реализма в архитектуре, прежде всего выражается в отрицании массы, весомой конкретности зодчества. Так было с мистикой готики, с грезой мусульманского зодчества, с метафизикой барокко, с «рационалистикой» конструктивизма.

Следует ли отсюда, что мы должны заимствовать приемы выражения массы, характерные для классического Востока, античности, ренессанса?

Нисколько. В эти эпохи еще не были поставлены пространственные задачи, которые свойственны нашей эпохе и нашей архитектуре.

Следовательно, наши зодчие, изучая, осваивая художественное наследие, должны найти свое выражение архитектурной массы, свою пластику, совпадающую со своим пространством, должны найти то, чего никогда не найдет капиталистический Запад и что возможно найти лишь в стране строящегося социализма. Иначе говоря, в своих зданиях наши зодчие должны отобразить полное согласие между научной мыслью и чувственным переживанием, полноту теоретического мышления и радость бытия. Очевидно, это нелегкая задача.

Найдено ли такое решение в гостинице «Москва»? Нет, не найдено, хотя в ее композиции уже намечались возможности новой пространственной трактовки масс.

Мы уже описывали, как постепенно создавалась композиция здания гостиницы; это прощупывание композиции шло, очевидно, в ущерб мысли о здании в его целом.

Считаем нужным повторить, что здание удачно вписано во внешнее пространство. Охотный ряд — не площадь, а улица, и продольное по ней движение не может не броситься в глаза; это прежде всего «проспект», причем довольно короткий. Гостиница Моссовета держит его прочно своими угловыми выступами башен. С этой точки зрения неполная симметрия членения цокольного этажа (очень условное наименование для двух этажей темной облицовки) не должна считаться ошибкой. Движение может акцентироваться зданием (мы говорим о декорированном портале) и направляться к одному концу по преимуществу, поскольку именно на этом конце торцовый фасад разыгран особенно сильно, выходя на другую, притом значительную, улицу. Так мы можем мыслить эту асимметрию, хотя и подозреваем, что она возникла не в результате целостного замысла, а как «наследие» первоначальной асимметрической композиции всего здания.

Казалось бы, понимание внешнего пространства, оформляемого зданием, выражено относительно благополучно. Надо ведь помнить, что забота об оформлении внешнего пространства, об ансамбле — характерная черта советской архитектуры. Однако это пространство, как мы его мыслим, не определяется лишь горизонтальным направлением; оно имеет и вертикальную протяженность. Значительная высотность многоэтажных зданий диктуется не только требованиями практического задания, она отвечает и художественному образу нашего времени. И все же хорошо, в общем, воспринимаемое с охотнорядского фасада довольно нарядное здание несет какие-то элементы внутреннего противоречия: это остро чувствуется.

На основе всех нами указанных теоретических положений мы вправе поставить вопрос, к чему нужны были карнизы, которые понаделаны у здания. Тут, вообще, следует поставить перед нашими зодчими принципиальный вопрос, нужны ли нам антаблементы и карнизы. Если да, то почему, и какие? Это прямо связано с решением проблемы о пространстве и форме. Если зодчие этой проблемы не разрешат, они останутся только эклектиками.

Эклектизм дал себя знать и в трактовке масс гостиницы Моссовета. То же можно сказать и о промежуточных карнизиках и модульонах: никакие приемы их стилизации и некоторого опрощения дела не спасают. Обратим внимание на то, что архитекторы сделали попытку на охотнорядском фасаде и на угловых башнях «разрядить» нагнетание массивных карнизов посредством колоннад, которые своей конфигурацией напоминают так называемую «игрушечную» архитектуру помпеянских росписей, т. е. нечто нам совершенно чуждое (путь от этого «игрушечного» стиля шел, как известно, к фантастическому «палатному» письму иконописания); галерейные же павильоны башен напоминают «американизированную» архитектуру известного дома на Болоте.

Два слова о стилизации формы. Модульоны, кронштейны, карнизы, капители колонн упрощены, причем введены черты, близкие классическому Востоку (это мы увидим и далее); к тому же очевидно стремление архитектора к плоской трактовке форм, к подчеркиванию плоскостности, к сопряжению плоскостей под прямым углом. Этот прием подсказан, конечно, сознанием, что иначе противоречие между нарочито плоскостным зданием и его «оформлением» будет уже чрезмерным.

Самое существенное в здании то, что, уйдя от «конструктивистской» композиции, авторы не преодолели конструктивистского понимания масс, как чего-то схематического, определяемого лишь аморфной плоскостью, протяженной и абстрактной линией, т. е. лишенного «тела». Все наличники окон и висячие балконы не вкомпанованы в массу, не порождены ею, а на нее нанесены как придатки; они «срезаются» со стены глазом с чрезвычайной легкостью.

Мы уже не говорим о пышной декорации портала, которая прямо противоречит своей игривой сложностью плоскостям здания и напоминает, да простят мне авторы, систему украшения конфектных бонбоньерок прошлого времени. Дело тут, конечно, не в нашем впечатлении, а в невыдержанности принципов.

В трактовке пилястроподобных выступов балконов, напоминающих анты, авторы весьма принципиальны; они трактуют эти формы в виде стыка плоскостей, однако стена позади так их обезличивает, что получается впечатление «фанерной» декорации. Горизонтальные тяги (балюстрады и перемычки) усиливают это впечатление. То же мы наблюдаем в трактовке цокольного этажа. Мы вовсе не требуем, как «водится по старине», чтобы он был грузной базой всего здания. Решение, принятое в гостинице Моссовета, могло бы считаться удачным, если бы только не те же соединения плоскостей под прямым углом, в данном случае роковым образом абстрагирующие массу.

Фасад, выходящий на ул. Горького, еще раз подчеркивает противоречие общего замысла. «Обогащение» фасада приводит здесь к сочетанию несоединимых форм. Авторы справедливо исходят в трактовке своих пилястр не из обычных ордеров; равным образом окна во всем здании, в общем, трактуются не по ренессансному (в отношении к фигуре человека), они имеют квадратный проем (иногда, правда, встречаемый и в ренессансе). Наряду о этим введены арочные пролеты с балконами и без них, явно эклектического характера, с тектоникой, противоречащей принятому смыслу стены. Что авторы сами чувствовали, насколько пластика, понимаемая в ограниченном пространстве, противоречит импозантности и репрезентативности фасада в целом, доказывает отказ от ряда пластических декоративных деталей, существовавших в проекте (скульптура, карнизы, модульоны и пр.).

Отзвуком зодчества чисто конструктивистического является также употребление ризалитов, не доходящих до завершения стены и произвольно обрывающихся. Именно в конструктивизме наблюдается асимметричный подъем части здания на произвольную высоту без согласования с другими частями; однако конструктивизм не трактовал так ризалита. В гостинице Моссовета последний кажется введенным случайно, при переделках здания. Характерно, что в ту же ошибку впал и И. В. Жолтовский в своем доме на Моховой, дав, при общем ренессансном разрешении фасада, широкие окна без наличников, т. е. сочетав тектонику масс и стен с атектоническими пролетами.

Гостиница должна включить ресторан, гостиные, вестибюли и, прежде всего, самые номера. Гостиница в то же время не может и не должна никого обманывать: это здание комфортабельного, но временного пребывания людей, обеспечивающее максимум удобств. Человек, приезжающий в гостиницу, ограничивает функции своей жизни, сохраняя лишь некоторые, ради которых он, приезжий, и поселился в гостинице. Поэтому, нельзя представить себе таких помещений, где бы приезжий чувствовал себя «как дома», т. е. не в смысле свободы, как вряд ли правильно понимают этот термин, а в смысле привычности различных эмоций. Скорее приезжий должен быть именно свободен от этих эмоций и не должен испытывать ни практических, материальных, ни психических стеснений.

Ясная рациональность и жизнерадостность — черты всякой хорошей гостиницы в нашем советском смысле. Поэтому мы полагаем, что интерьеры гостиницы по типу не должны приближаться к домашней обстановке. Здесь неприемлемы «столовые», «уютные» гостиные, «семейные» альковы и т. п.

Избежали ли этого строители гостиницы Моссовета? Да, избежали. Если им более или менее удалось пространственное, композиционное решение художественного образа здания в его внешности, то оно удалось, также более или менее, и во внутреннем объеме.

«Движение» людей в гостинице «Москва» уподобляется до некоторой степени их движению в метро. Прекрасное разрешение последнего ведь не чуждо образу внутреннего пространства гостиницы с ее коридорами. Одна из станций метро к тому же входит как часть в здание гостиницы Моссовета.

Однако уподобление возможно, как мы указали, лишь до некоторой степени. Ведь по гостинице нельзя промчаться с быстротой метро. Элементы не только свободы и беззаботности, но и покоя, некоторой положительности должны пронизывать здание.

И здесь строители были не до конца последовательны. В вестибюле над массивной горизонтальной тягой перехода, фланкированного перилами, надстраивается лесенка в четыре ступеньки, а холлы порой оказываются лишь случайными вырезками пространства. В гостиных и даже номерах (чуть ли даже не умышленно) созданы углы между массивными отрезками простенков. Вызвано ли это прямой необходимостью?

Очевидно, что такие «уголки», обособленные объемы по меньшей мере не оправданы. Ведь они не создают ни покоя, ни ясности впечатлений. Мы не сомневаемся, что и здесь дают себя знать привычные образы конструктивизма. Но в последовательно-конструктивистской архитектуре введение обособленных объемов вполне отвечает рационализированной тектонике здания. В нашем же случае этого нет.

Случайные построения явно атектоничны, т. е. атектоничны как образ, иначе говоря — нехудожественны. В данном же случае эти явления совсем неуместны, не соответствуя назначению здания.

Обратим внимание на решение внутренних устоев. Устои представляют собой массивные квадратные пилястры с античной по своим мотивам капителью, которая, однако, пропорциями и широтой в верхней своей поверхности более напоминает классический Восток. Самое же замечательное, что эта капитель, например, египетская, ничего не держит. Над ней подымается значительный параллелепипед, непосредственно давящий на стержень и несущий кессонный потолок. Подобная пилястра, так же как в египетском храме, кажется изолированной от целого и воздействует отвлеченно. Бесспорно, в общем, удачно разрешив пространство, строители гостиницы не согласовали с ним форм, которые заимствованы из другой системы решения пространства. В результате вновь дает себя знать характерное для конструктивизма чувство абстракции; пластика его не поборола, а сама ему подчинилась. Отсюда типическое следствие — казалось бы монументализированные, а на самом деле эфемерные кессоны. Они не лежат на массивах устоев и производят впечатление картонной решетки, коробок. В соответствии с этим и двери номеров, выходящие в коридор, прорезают выступы стен, мешая этим выступам получить значение опор.

Не будем останавливаться на деталях, на тщедушности дверей, на невозможности соединять недурную мебель, быть может, и с превосходными, но совершенно не идущими к ней восточными коврами… Даже и в этой детали можно было бы указать противоречие принципов.

Подобно фасадам здания и внутренний его образ определен сочетанием разноречивых мотивов. Как снаружи, так и внутри, переработка этих мотивов не свободна от «бездушности» конструктивистических фундаментов.